Неточные совпадения
Но в действительности договоры и рациональные объяснения не играют никакой роли, все формы власти опираются на подсознательные коллективные
чувства и страсти, если не опираются на
религиозные верования.
Близость Канта с Шлейермахером определяется тем, что и Кант
религиозному (т. е. у него моральному)
чувству стремится придать алогический или, на его языке, «практический» характер.
Итак, в
религиозном переживании дано — и в этом есть самое его существо — непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано
чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного человека; человек в себе и чрез себя обретает новый мир, пред которым трепещет от страха, радости, любви, стыда, покаяния.
Вера в Бога рождается из присущего человеку
чувства Бога, знания Бога, и, подобно тому как электрическую машину нельзя зарядить одной лекцией об электричестве, но необходим хотя бы самый слабый заряд, так и вера рождается не от формул катехизиса, но от встречи с Богом в
религиозном опыте, на жизненном пути.
В душе человеческой появляется сознание неабсолютности и внебожественности, а следовательно, относительности и греховности своего бытия, но одновременно зарождается и стремление освободиться от «мира», преодолеть его в Боге; другими словами, вместе с
религиозным самосознанием в человеке родится и
чувство зла, вины, греха, отторженности от Бога, а равно и потребность спасения и искупления.
Мистическое
чувство имеет сознание того, что оно содержит в себе всю
религиозную истину и не заблуждается в этом, но оно содержит ее исключительно как аффицирующую
чувство [Т. е. воздействующую на
чувство (от лат.
Носители прежней власти, теряя веру в церковную для нее опору и живое
чувство религиозной связи с подданными, все больше становились представителями вполне светского абсолютизма, борющегося с подданными за свою власть под предлогом защиты своих священных прав: священная империя, накануне своего падения, вырождается в полицейское государство, пораженное страхом за свое существование.
Таковы исключительно элементы религии, но вместе с тем все они и принадлежат сюда; нет
чувства, которое не было бы
религиозным (курс. мой), или же оно свидетельствует о болезненном и поврежденном состоянии жизни, которое должно тогда обнаружиться и в других областях.
Вот почему естественно внушают себе особенное
чувство религиозного почтения и трепета старые церкви, старые книги, старая утварь, старые иконы.
Религиозная жизнь, по IIIлейермахеру, является третьей стороной жизни, существующей рядом с двумя другими, познанием и действованием, и выражает собой область
чувства, ибо «такова самобытная область, которую я хочу отвести религии, и притом всецело ей одной… ваше
чувство… вот ваша религиозность… это не ваши познания или предметы вашего познания, а также не ваши дела и поступки или различные области вашего действования, а только ваши
чувства…
Теория Шлейермахера, выражаясь современным философским языком, есть воинствующий психологизм, ибо «
чувство» утверждается здесь в его субъективно-психологическом значении, как сторона духа, по настойчиво повторяемому определению Шлейермахера (см. ниже), а вместе с тем здесь все время говорится о постижении Бога
чувством, другими словами, ему приписывается значение гносеологическое, т. е.
религиозной интуиции [Только эта двойственность и неясность учения Шлейермахера могла подать повод Франку истолковать «
чувство» как
религиозную интуицию, а не «сторону» психики (предисл. XXIX–XXX) и тем онтологизировать психологизмы Шлейермахера, а представителя субъективизма и имманентизма изобразить пик глашатая «
религиозного реализма» (V).], а именно это-то смещение гносеологического и психологического и определяется теперь как психологизм.
Трансцендентное в самом общем смысле, т. е. превышающее всякую меру человеческого опыта, сознания и бытия, вообще «этого мира», дано в первичном
религиозном переживании, поскольку в нем содержится
чувство Бога, — это есть основная музыка религии.
Чувство находится, следовательно, на пороге
религиозного сознания и подготовляет содержание его актов; оно есть, так сказать, топливо для действия аппарата, но не самый аппарат!
Кант хочет удержать
религиозную веру на той степени сознательности, какую вмещает «практический разум», и, делая ее слепой и алогичной, низводит на степень шлейермахеровского
чувства.
Сказанным не исчерпывается, конечно, общий вопрос о
религиозном значении
чувства.
Религиозное сознание естественно и неудержимо стремится к догмату, и разве искание догмата, «составление убеждений», «поиски миросозерцания», не составляют предмета постоянной тревоги и стремлений всякой живой души, которая не может удовлетвориться духовной недоношенностью, аморфной неизреченностью
чувства?
Однако только опознанное в
религиозном опыте Трансцендентное, сущее выше мира, открывает глаза на трансцендентное в мире, другими словами, лишь непосредственное
чувство Бога дает видеть божественное в мире, познавать мир как откровение Божие, научает в имманентном постигать трансцендентное, воспринимать мир как Бога, становящегося и открывающегося.
Для нас интересна здесь та сторона учения Шлейермахера, в которой он наиболее оригинален, а таковой является его
религиозная гносеология
чувства И над всеми его «Речами о религии» веет скептически-пантеистическим исповеданием Фауста: полуверой, полуневерием — под предлогом непознаваемости.
Главный упрек, который и Гартман делает теории Шлейермахера, есть
религиозный алогизм, слепота и аморфность голого
чувства.
Разлука, ссылка,
религиозная экзальтация писем, получаемых мною, любовь, сильнее и сильнее обнимавшая всю душу, и вместе гнетущее
чувство раскаяния, — все это помогало Витбергу.
Думаю, что мучительный
религиозный путь связан не только с моими внутренними противоречиями, но и с острым
чувством зла и безмерностью моей любви к свободе.
Если от Мережковского меня отталкивала двойственность, переходящая в двусмысленность, отсутствие волевого выбора, злоупотребление литературными схемами, то от Флоренского отталкивал его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее не восстание, а пассивное мление, отсутствие темы о свободе, слабое
чувство Христа, его стилизация и упадочность, которую он ввел в русскую
религиозную философию.
В последнее время я опять остро чувствую два начала в себе: с одной стороны, аристократическое начало, аристократическое понимание личности и творческой свободы; с другой стороны, сильное
чувство исторической судьбы, не допускающее возврата назад, и социалистические симпатии, вытекающие из
религиозного источника.
Русская
религиозная философия особенно настаивает на том, что философское познание есть познание целостным духом, в котором разум соединяется с волей и
чувством и в котором нет рационалистической рассеченности.
В язычестве было ощущение первоначальной святости плоти и плотской жизни, был здоровый
религиозный материализм, реалистическое
чувство земли, но язычество было бессильно перед тлением плоти всего мира, не могло так преобразить плоть, чтоб она стала вечной и совершенной, не могло вырвать из плоти грех и зло.
Замечательно, что древнее
чувство мести, терзавшее мстителя, совсем не было инстинктом жестокости и кровожадности, порождением злобы и ненависти, оно было нравственным и
религиозным долгом, нравственной эмоцией по преимуществу.
Стремись к освобождению человеческих
чувств, но не допускай одержимости
чувствами, не допускай отпадения их от полноты жизни, в которую входит и мышление, умная жизнь и воля, жизнь нравственная и отношение к Богу, жизнь
религиозная.
— И нравственности по Домострою [«Домострой» — русский письменный памятник XVI века, содержащий свод правил
религиозного, семейно-бытового и общественного поведения. «Домострой» стал символом домашнего деспотизма родителей, темных и отсталых понятий.], вы думаете? Как бы не так, — возразил Салов, — вы знаете ли, что у многих из сих милых особ почти за правило взято: любить мужа по закону, офицера — для
чувств, кучера — для удовольствия.
Когда же христианство предлагается как долг и идеал народу, он по естественному
чувству самосохранения ищет средств обезопасить себя от «всепоядающего огня» религии, от истребляющих молний неба — и находит это средство в самостоятельной, объективной ценности церковного символа,
религиозной формы, доброго дела — в православии, правоверии и обрядоверии».
Паскаль, у которого было гениальное
чувство антиномичности
религиозной жизни, понимал, что все христианство связано с этой двойственностью человеческой природы.
С третьей творческой
религиозной эпохой связано
чувство конца, эсхатологическая перспектива жизни.
Семитический ветхозаветный трансцендентизм ныне мертвит
религиозную жизнь, он выродился в полицейское мероприятие против движения в духовном опыте, он питает нетерпимость и осуждение ближнего, растит антихристианские
чувства.
Отправились мы втроем: тульский либеральный земец Г., один знакомый земский врач и я. Выехали мы из Тулы на ямской тройке, часов в 11 утра. На лицах моих спутников я читал то же
чувство, какое было у меня в душе, — какое-то почти
религиозное смятение, ужас и радость. Чем ближе к Ясной Поляне, тем бледнее и взволнованнее становились наши лица, тем оживленнее мы сами.
Многое поднялось и заговорило в нем в эту минуту: и сладкий трепет
религиозного восторга, и упоение звуками прекрасного голоса, и теплое, страстное
чувство увлечения этою женщиною, и боль щемящая, и энергическая решимость все принести в жертву ради этого идола.
Этот процесс происходил в верхних слоях русского общества, в дворянстве и чиновничестве, в то время как народ продолжал жить старыми
религиозными верованиями и
чувствами.
Даже Эйнштейн был признан „переодетым попом“, потому что он признал существование космического
чувства, которое можно было бы назвать
религиозным.
Казалось бы, не только
религиозное или нравственное
чувство, но самое простое рассуждение и расчет должны бы заставить каждого человека нашего времени ответить и поступить так.
Перед жителями стоял выбор: оставаться на местах и восстановить с страшными усилиями все с такими трудами заведенное и так легко и бессмысленно уничтоженное, ожидая всякую минуту повторения того же, или, противно
религиозному закону и
чувству отвращения и презрения к русским, покориться им.
Я никогда не была набожна, но перед выходом замуж, с год, может быть, во мне жило полудетское, полусознательное
чувство религиозного страха. Все это испарилось. Четыре года прошли — и я ни разу не подумала даже, что можно о чем-нибудь заботиться, когда жизнь идет своим порядком, делаешь, что другие делают, ездишь к обедне, подаешь иногда нищим, на страстной неделе иногда говеешь и в Светлое Воскресенье надеваешь белое платье.
Со всех сторон стекались итальянцы и чужеземцы, многие из любопытства видеть великолепное зрелище, иные по долгу, другие из любви к искусству или
чувства религиозного.
Не будучи человеком особенно
религиозным, он все-таки совершенно невольно, под давлением обрушившегося на него несчастья, при несколько успокоившей его мысли о
чувстве к нему княжны,
чувстве, которое, по уверению ее самой, настолько сильно и крепко, что устоит при всякой борьбе и выйдет целым из нее, мысленно обратился к тому руководителю человеческих судеб, сознание о существовании которого лежит в душе даже атеиста, какой бы болотистой тиной материалистических и атеистических учений ни была бы она затянута.
Насколько это
чувство можно было анализировать в Мане, оно имело что-то очень много общего с отношениями некоторых молодых
религиозных и несчастных в семье русских женщин к их духовным отцам; но, с другой стороны, это было что-то не то.
Благовест не внес
религиозного доброго
чувства в истерзанную событием этой ночи душу Кудряша, — слободской благовест вообще не производил такого впечатления, — но заставил его очнуться и пересилить себя.
Не берусь описать нахлынувшего на меня
чувства умиленной благодарности,
религиозного восторга и невыразимой бурной радости…
Одинаково можно найти это
чувство и в низах народной жизни, и на вершинах, в русской литературе, у Достоевского и Соловьева, в современных
религиозных исканиях.
Чувство антихриста есть
религиозная специальность России.
Так что первая причина славы Шекспира была та, что немцам надо было противопоставить надоевшей им и действительно скучной, холодной французской драме более живую и свободную. Вторая причина была та, что молодым немецким писателям нужен был образец для писания своих драм. Третья и главная причина была деятельность лишенных эстетического
чувства ученых и усердных эстетических немецких критиков, составивших теорию объективного искусства, то есть сознательно отрицающую
религиозное содержание драмы.
У Фебуфиса не было недостатка в фантазии, он прекрасно сочинял большие и очень сложные картины, рисунок его отличался правильностью и смелостью, а кисть его блистала яркою колоритностью. Ему почти в одинаковой степени давались сюжеты
религиозные и исторические, пейзаж и жанр, но особенно пленяли вкус и
чувство фигуры в его любовных сценах, которых он писал много и которые часто заходили у него за пределы скромности.
Чувство любви христианской и
религиозного настроения, которыми постоянно был проникнут сочинитель, перешли на бумагу.
К этому должно прибавить, что все, написанное Загоскиным, проникнуто
чувством нравственным,
религиозным и пламенной любовью к родной земле; его же искренняя, горячая преданность к государю известна всем.